taiyou-kai
TaiyouKai
太陽海
04.2026
- Добавочное чувство. Пару слов в защиту хайку
- Японские традиционные цвета в одежде
Добавочное чувство. Пару слов в защиту хайку
Анна Семида
04.04.2026
Когда преподаешь японский язык не устаешь повторять своим ученикам, что японский язык — высоко контекстуальный язык, где часто контекст достраивает высказывание. Представляете, что тогда мы можем сказать о поэзии, написанной на японской языке?
Фудзивара-но Кинто (966-1041г.) ввел в поэтический обиход выражение амари-но кокоро (あまりの心, где амари — «лишнее», «сверх нормы», а кокоро — в зависимости от контекста можно перевести и как «сердце», и как «душа»).
Добавочное сердце амари-но кокоро не выражается словами, а складывается в воображении читателя как дополнительная картина, иллюстрирующая стихотворение, и вызывает у него чувственные реакции. Позднее амари-но кокоро стали называть ёдзё (余情, хотя в древности читали это слово по-другому — ёсэи), где иероглиф «сердце» заменили на иероглиф «чувство».
И если сегодня вы заглянете в японский словарь, то вам там выдадут примерно такое определение ёдзё — «тонкое, едва уловимое настроение, которое не выражается напрямую словами, но ощущается между строк».
Однако мне кажется, что про ёдзё проще понять не через определение, а через хороший пример:
В укромном уголке
Камелия почувствовала вдруг
Сливы аромат
片隅で
椿が梅を
感じてゐる
ката суми-дэ
цубаки-га умэ-о
кандзитэиру
Это я решила сделать красивый перевод, а в оригинале все суше и проще:
В уголке
Камелия сливу
Чует
Конечно, такое хайку — легкая добыча для тех, кто не любит и высмеивает японскую поэзию. Так и слышу их возмущенные голоса: Какая-то чушь и ерунда! Разве здесь есть хоть какой-то смысл? И это поэзия?
А для ценителей японских стихов — наоборот.
Иллюстрация: Стилизованный рисунок камелии (цубаки) справа и сливы (умэ) слева, а между ними — текст сегодняшнего хайку
Это тягучий и плавный текст поэта Хаясибара Райсэя (кстати, одного из учеников Нацумэ Сосэки, хотя учился он у него не поэзии, а литературе вообще) написан одним предложением без пауз с использованием старой орфографии (ох уж этот аромат старинных знаков!), где непонятная «драма» разворачивается в укромном уголке сада. Где два сезонных весенних символа (не могу выбрать, какой я люблю больше, поэтому считаю, что здесь поэт поступил со мной жестоко) — прекрасная цветущая камелия «цубаки» и не менее прекрасная, но еще и ароматная цветущая слива «умэ»— находятся в совершенно загадочных отношениях, которые каждому из читателей предлагается прочувствовать (ред. и разгадать), именно так, как камелия внезапно чувствует сливу.
Фото: Татьяна Романова. Слива и камелия под снегом, который единожды выпал в Токио в этом году. из Instagram @tar.japonica
Материал использован с разрешения автора канала Haiku Daily.
Японские традиционные цвета в одежде
Александр Шереметев
10.04.2026
Мы привыкли воспринимать цвет как самостоятельную характеристику: оттенок, визуальное впечатление, теплоту или холод. В традиционной японской культуре цвет работал иначе. Он существовал и сам по себе, и в сочетании, порядке и соотношении - по аналогии взаимодействия слов с грамматикой и синтаксисом в любом языке. У этой системы даже есть название: kasane no irome - «многослойные цветовые сочетания».
Система оформилась ещё в 9 веке из практики многослойной придворной одежды, где были видны края нескольких слоёв ткани.
И тут речь идёт не о декоративности. Декоративность и красота одежды были вторичны по отношению к тому:
• какой слой сверху,
• какой снизу,
• в каком порядке они взаимодействуют,
• и насколько это уместно в конкретный момент.
Это не палитра, не мода и не личный стиль. Это нормативная система, связанная с:
• сезонностью,
• социальным статусом,
• фактическим «высказыванием» носителя,
• и ритуальной уместностью.
Не стоит тут предполагать, что это нормативы ношения цвета западного Средневековья или Возрождения - в этом случае стоял вопрос статуса. В случае Японии — это ещё и способ фактически выразить несколько слоев смысла не произнес ни слова.
Одиночных традиционных цветов более 600, сочетаний - тысячи, и эта система развивалась более тысячи лет как язык, где каждый цвет занимает своё строгое место. И именно в этом контексте имеет смысл говорить о значении традиционных японских цветов.
В период Эдо в Японии (17-19 вв.) действовали сумптуарные ограничения, проще говоря "законы о роскоши" (konyaku-rei) – простым горожанам запрещалось носить яркие, кричащие цвета (пурпурный, красный, золотой и прочие яркие - да и шёлк и вышивку заодно). В ответ на это японцы развили невероятную чувствительность к самым тонким нюансам «землистых» оттенков и целую эстетику «iki» (粋) и превратили вынужденную скромность в искусство. Высшим проявлением вкуса - іkі - было носить кимоно, которое на первый взгляд кажется неброским, но при ближайшем рассмотрении раскрывает сложный, глубокий и дорогой в производстве оттенок.
Иллюстрация: Татьяна Романова
Shiju-hacha - сорок восемь коричневых
Слово cha (чай) стало общим названием для всей коричневой гаммы. Эти цвета часто называли в честь популярных актеров театра кабуки, растений или повседневных предметов:
rikyu-cha（利休茶): серовато-желто-коричневый. Цвет, вдохновленный великим мастером чая сэн-но рикю. Символ ваби-саби (красоты в несовершенстве);
shibu-cha (渋茶): цвет хурмы, богатой танинами. Глубокий, «вяжущий» коричневый, символизирующий зрелость и горький опыт.
kiwada-cha（黄檗茶): коричневый с отчетливым желтым подтоном, получаемый из коры бархата японского - символ молчаливого сопротивления невзгодам.
Иллюстрация: Александр Шереметев
Hyakunezu - сто серых
Слово nezumi (мышь) стало синонимом серого. Японцы видели в сером не «бедный цвет», а бесконечный спектр тумана, пепла и сумерек:
gin-nezumi (銀鼠): серебристо-серый. Светлый, благородный оттенок, напоминающий блеск металла, символизирующий остроту ума.
saga-nezumi (嵯峨鼠): розовато-серый. Назван в честь ростков бамбуковых рощ Сагано в Киото. Цвет, ассоциирующийся с прохладой и аристократизмом духа.
dobunezumi (溝鼠): «цвет сточной канавы» или темный серо-коричневый. Звучит не очень поэтично, но это был глубокий, насыщенный цвет, который считался очень практичным й стильным - цветом человека, который "сделал себя сам".
Почему их на самом деле не 48 и не 100?
Числа 48 и 100 в японской культуре того времени использовались как метафоры «бесконечного множества». На самом деле существовали сотни рецептов окрашивания. Мастера использовали индиго (ai), сафлор (beni) и различные древесные коры в разных пропорциях, чтобы получить «серый с едва уловимым оттенком сливы» или «коричневый с искрой морской волны».
Это была игра в прятки с законом: снаружи кимоно выглядело серым и «законопослушным», но его подкладка могла быть ярко-красной, а сам серый цвет был настолько сложным, что стоил дороже любого яркого шелка.
Иллюстрация: Александр Шереметев
Ginsusutake (銀煤竹) - цвет достоинства и зрелости
Это «серебристый закопчённый бамбук». Цвет отсылает к susutake - бамбуку, потемневшему от дыма очага в старых домах и лунному свету, который символизирует буддистское просветление. Отсюда и устоявшиеся значения: время и выдержанность, достоинство и моральную зрелость.
В ответ на запрет на роскошь возникает культура «сдержанной изысканности» - shibui. И цвет ginsusutake - как раз практически гимн этой культуры. Он не нарушал запретов, но демонстрировали вкус и возможности через нюанс вместо яркости. Это символ внутренней глубины вместо внешней пышности. Этот цвет часто сочетался с яркой подкладкой: контраст «внешняя сдержанность - внутренняя страсть». Цвет человека, который уже всем всё доказал.
Иллюстрация: Александр Шереметев, The V&A is a family of museums dedicated to the power of creativity · V&A
Uguisu-iro (鶯色) - цвет камышёвки
Один из самых характерных и одновременно самых неправильно понимаемых традиционных цветов. Культурное значение этого цвета связано не с «зеленью» как таковой, а с переходным состоянием: между зимой и весной, между старым и новым.
Это цвет сдержанной образованности, близкий по логике к sabi и shibui (сдержанной элегантности).
На кимоно uguisu почти никогда не изображается в одиночестве:
uguisu + ume (слива): ранняя весна, интеллектуальное пробуждение;
uguisu + ивовые или кустарниковые мотивы: текучесть времени и ценность момента;
Связка uguisu + ume (слива) - одна из самых устойчивых в японской иконографии вообще. В отличие от сакуры, слива цветёт рано, в холоде, и потому ассоциируется с внутренней стойкостью, учёностью и началом интеллектуального цикла года.
Сама птица в ветвях сливы или сочетание цветов камышовый и сливы — это формула: знание + время + внимание. Именно поэтому этот мотив особенно характерен для придворной культуры Хэйан и для образованной интеллигенции позднее.
Иллюстрация: Александр Шереметев, The V&A is a family of museums dedicated to the power of creativity · V&A
Enji iro (臙脂色) - цвет роскоши и богатства
Enji переводится как "ласточкин жир" - это обозначение красного пигмента (по сути - карминового) и практически синоним слову "роскошь". Исторически он связан с импортируемым красителем на основе кошенили.* До этого использовались растительные и минеральные красные, но именно этот оттенок стал ассоциироваться с насыщенной, плотной, «весомой» краснотой.
* Кошениль, от исп. cochinilla — сборное название нескольких видов насекомых из отряда полужесткокрылых, из самок которых добывают вещество, используемое для получения красного красителя — кармина.
Во-первых, он читался как цвет зрелости и высокого статуса. В отличие от яркого beni или shu (киноварь), которые читались как молодость и демонстративность, enji выглядел более сдержанно. Это был красный, который "держит форму" вместе с его носителем.
Во-вторых, он работал как статусный маркер. Насыщенные тёмные красные требовали дорогих красителей (в поздний период - кошениль), сложной технологии окраски и хорошей основы ткани.
В-третьих, в системе «многослойных цветовых сочетаний» 10 века он часто использовался как внутренний слой. При лёгком раскрытии воротника или рукава тёмный красный подклад создавал эффект глубины — это соответствовало обозначению скрытого богатства (内に秘める美).
Иллюстрация: Александр Шереметев, The V&A is a family of museums dedicated to the power of creativity · V&A
Hiwa iro (鶸色) - цвет обновления
«Цвет чижа» - традиционный японский цвет, который ассоциируется в культуре с обновлением, способностью адаптироваться к изменениям и подвижностью ума. Свое название цвет получил по оперению чижа, который начинает петь в Японии ранней весной. Это цвет, который, в отличие от того же очень похожего moegi, никогда не был сакральным и никогда не входил в палитру запрещенных для "неблагородных" горожан 18 века.
Если камышовка символизирует голос весны, журавль - долголетие, то чиж и его цвет - способность сориентировать в быстро меняющихся условиях. Это очень контекстуальный цвет - в чайной церемонии он читался как гибкость ума. В одежде - как свежесть и живость характера носящего. Это вообще один из цветов, который можно было носить всем и всегда без ограничений.
Цвет ассоциируется с началом цикла жизни. Это отражает синтоистские и буддийские идеи о вечном возрождении, где природа - источник гармонии и то, на чём стоит мир. От этой идеи к позднему средневековью возникло понимание этого цвета, как символа личностного роста: от незрелости к зрелости. К 17 веку цвет "впитал" и символику чижа - и стал читаться как символ лёгкости, мобильности и способности адаптироваться к изменениям. Это очень контекстуальный цвет - в чайной церемонии он читался как гибкость ума. В одежде - как свежесть и живость характера носящего.
Иллюстрация: Александр Шереметев, The V&A is a family of museums dedicated to the power of creativity · V&A
Usuzumi iro (薄墨色) - цвет потенциала и ожидания
В дзен визуальном контексте светлая тушь связана с идеей пустоты (ku), но не как отсутствия, а как потенциала и ожидания дальнейшего развития событий. Когда форма чего-то едва намечена, но возможна.
Именно поэтому это был один из самых популярных iki цветов — это сочетание сдержанности, лёгкой чувственности и дистанции. Элегантность, которая не столько балансирует между роскошью и аскезой, сколько проявление напряжённой неброскости.
Usuzumi-iro (薄墨色）- «цвет разбавленной туши», светлый холодный серый. Его символика возникла через практику тушевой живописи sumi (墨) и городскую эстетику 18 века, сформировавшего iki - слой городской интеллигенции. Этот оттенок обычно связывают с kasumi (霞)– «весенняя дымка». Символически это эффект размывания границ, удаления объекта, утраты резкости - и состояние между присутствием и исчезновением.
Иллюстрация: Александр Шереметев, The V&A is a family of museums dedicated to the power of creativity · V&A
Haizakura iro (灰桜) – цвет эмоциональной зрелости
«Пепельная сакура» - цвет поблекших и опадающих лепестков цветущей вишни - когда их розовый уже утратил яркость и стал "тише".
В традиционной японской цветовой системе этот оттенок говорит о приглушённости чувств и состоянии, когда разум превалирует над сердцем, но без негативной окраски. Скорее это то самое "холодная голова, горячее сердце". "Пепельная сакура" отражает не момент переживания чувства, а, скорее, момент, когда оно осознается — это цвет воспоминания о цветении.
По значению haizakura связан с:
• красотой, прошедшей через время;
• победы разума над чувствами;
• эмоциональной зрелостью.
Это цвет осознания. И, если классический цвет сакуры — это событие, то haizakura - интерпретация этого события. Он сложнее, чем кажется.
Иллюстрация: Александр Шереметев, The V&A is a family of museums dedicated to the power of creativity · V&A
Nureba-iro (濡羽色) - традиционный цвет красоты
«Цвет мокрого вороньего крыла». В японской визуальной культуре nureba-iro воспринимается как идеальная форма чёрного цвета. Он связан с представлением о чёрном как о цвете, который содержит в себе глубину и отражение. Поэтому этот оттенок часто противопоставляется простому чёрному kuro (黒). Если kuro — это просто отсутствие цвета, то nureba-iro - чёрный, который «цвет жизни».
В эстетике периода Эдо (17-19 вв.) подобный чёрный считался особенно изысканным, поскольку он демонстрировал качество материала и обработки: лака, шёлка или даже волос. И вообще очень часто использовался как метафора женской красоты - как раз из-за волос. В поэзии и прозе волосы идеальной красавицы описываются именно как «цвет мокрого крыла ворона» и это формула встречается в литературе от периода Хэйан (9 век) до Эдо (17-19 вв). В японской эстетике блеск волос был вообще отсылкой к аристократизму.
Сам образ ворона karasu (и сухого, и мокрого) в японской культуре не совпадает с западным значением - в Японии он сакральный посредник между людьми и богами, ну и знак интеллекта, мастерства и наблюдения. При этом выражение «цвета мокрого вороньего крыла» фактически всегда означает почти "очень красивый" с посылом "ухоженный, хорошо сделанный, тонкий".
Иллюстрация: Александр Шереметев, The V&A is a family of museums dedicated to the power of creativity · V&A
Как читать белый цвет
Мы привыкли ассоциировать белый цвет с невинностью и чистотой. И в Японии он носит похожий оттенок смысла - но только один из множества оттенков белого, которые известны в культуре.
Эти разные оттенки возникали из конкретных материалов и практик окрашивания и отбеливания тканей - их значение формировалась через материальную среду, социальные практики и поэтические ассоциации. Вот тут - всего про три оттенка белого, и все три - с разными значениями. Да, про оттенки значений я люблю писать больше всего.
Белый, shiro (白) - «чистый белый». Это "базовый" белый. В символическом смысле оно связано с очищением, сакральностью и состоянием до формы. Белое пространство воспринимается как очищенное и подготовленное для присутствия ками (божеств). В культурной логике этот белый связан с понятием muku (無垢) - «неиспорченность», поэтому белое свадебное кимоно символизирует состояние «до социальной роли», а не невинность невесты. Женщины носили белое несколько дней после родов - что бы очиститься от похода "на ту сторону" и защить ребенка. Одежды мертвых - такие же.
Иллюстрация: Александр Шереметев, The V&A is a family of museums dedicated to the power of creativity · V&A
Белый отбелённый шёлк, shironeri (白練) — это мягкий, слегка кремовый белый оттенок натурального шелка после отбеливания. В эпоху Хэйан (794-1185) именно этот оттенок считался наиболее изысканным белым для придворной одежды. В отличие от абстрактного «чистого белого», shironeri связан с материальностью шелка и аристократической культурой. В поэтических текстах его описывали как いのちの白 - "белизна жизни". Этот цвет считался женственным, но не девичьим: им окрашивали кимоно зрелых женщин - «белизна, что знает мир» - он был символом покоя и созерцания.
Иллюстрация: Александр Шереметев, The V&A is a family of museums dedicated to the power of creativity · V&A
Цвет цветков дейции * - unohana-iro (卯の花色). Название происходит как раз от unohana (卯の花) - дейции, цветущей в начале лета.
* лат. Dutzia — род многолетних древесных растений семейства Гортензиевые (Hydrangeaceae.
В поэзии и живописи этот цвет часто связывается с утренним туманом, влажным воздухом и мягким светом, и на одежде его символика формируется вокруг ассоциаций с естественной, скромной и не ритуальной чистой, даже скромностью и неприметность.
Есть даже известная песня (Natsu wa kinu), написанная в 1896 году поэтом Sasaki Nobutsuna: «У изгороди, где благоухают цветы дейции, кричит кукушка». Этот образ стал одним из узнаваемых символов начала японского лета.
Иллюстрация: Александр Шереметев
Dobunezumi (溝鼠) - Японский (традиционный) цвет саморазвития
«Цвет сточной крысы» - (dobunezumi, серая крыса, Rattus norvegicus) - один из самых специфических и при этом поэтичных оттенков в японской традиционной палитре.
Несмотря на не самое эстетичное название, семантика его в японской культуре, особенно в контексте эстетики периода Эдо, очень позитивная. Относится к группе nezumi-iro (мышиных цветов), которые стали популярны в 17-18 веках, когда власти запретили горожанам носить яркие цвета - и сначала этот цвет стал символом утонченного протеста.
В отличие от западного восприятия серого как цвета скуки или депрессии, в японской традиции dobunezumi воплощает:
• умение быть частью толпы, не теряя внутреннего достоинства;
• развитую способность к анализу, спокойствие, стабильность и определенную «интеллектуальную» дистанцию;
• позже стал ассоциироваться с людьми, которые "сделали себя сами".
В театре Кабуки этот оттенок часто использовался для костюмов персонажей, которые на первый взгляд кажутся незначительными, но играют ключевую роль в сюжете - такие себе «серые кардиналы».
Само слово «nezumi-iro» (цвет мыши) стало синонимом серого только в период Эдо. До этого для серого использовали слово hai-iro (цвет пепла), но оно считалось несчастливым, так как ассоциировалось с пожарами - главным страхом деревянных японских городов. «Мышиные» названия стали безопасной модной альтернативой.
Иллюстрация: Александр Шереметев, The V&A is a family of museums dedicated to the power of creativity · V&A
Toki iro (鴇色) – японский (традиционный) цвет надежды
Цвет пера красноногого ибиса (tokiha-iro, 鴇羽色). В японской традиционной палитре есть оттенки, которые живут только в движении. Вот toki-iro - цвет перьев японского ибиса (Nipponia nippon) - именно такой. Это не просто «нежно-розово-персиковый». Это цвет, обладающий абсолютно драматической биографией: от божественного статуса до полного исчезновения и чуда возвращения.
Семантика toki-iro начинается с ритуала. В Японии ибис считался посредником между мирами. Поэтому каждые 20 лет во время обновления великого храма Исэ (которой сносят до основания и перестраивают таким же) используются настоящие перья ибиса для украшения священных мечей. Именно поэтому цвет означал чистоту (kiyome) и непрерывность традиции. Важно, что богам предлагается не крашеный шелк, а именно «живой» природный пигмент. Это "цвет святости", который было невозможно подделать.
В японском есть концепция Югэн (yuugen, 幽玄) - сокровенная красота. Ибис кажется белым, когда сидит на ветке. Розовый всполох toki-iro проявляется только в полете, когда птица раскрывает крылья - к эпохе Хэйан (9-12 века) это был цвет «света души изнутри». Он ассоциировался с благородной женственностью - не юной, не броской, а едва уловимой, как подкладка кимоно или легкий румянец.
В 20 веке семантика цвета изменилась. Когда японский ибис оказался на грани вымирания, токи-иро стал символом утраты (zetsumetsu, 絶滅). Исчезновение розового блеска в небе воспринималось как физическое увядание жизненной силы самой Японии. Розовый стал цветом меланхолии, национального стыда и хрупкости.
Современное прочтение это kizuna (絆) – связь. Сегодня, благодаря программам восстановления популяции ибисов, токи-иро стал главным символом надежды. Теперь это «цвет искупления». Он символизирует неразрывную связь между человеком и природой. Если раньше он принадлежал богам, то теперь он принадлежит людям, которое смогли исправить свою ошибку.
Иллюстрация: Александр Шереметев, The V&A is a family of museums dedicated to the power of creativity · V&A
Kamenozoki (瓶覗) – японский (традиционный) цвет взгляда в бездну
Буквально означает «заглядывание в кувшин». Это цвет, несмотря на его визуальную легкость и хрупкость, в Японии несёт очень любопытный и плотный философский смысл - дистанции с той самой ‘бездной’.
Это самый светлый из возможных оттенков индиго (ai). Он получается, когда ткань лишь на мгновение погружают в чан с красителем — это «тень» цвета, его минимальное присутствие. Мастер индиго, обладая властью создать глубокий, почти черный konu, но выбирает лишь секундное касание. Поэтому цвет приобрел значение «силы воли и воздержания». Бледность цвета здесь связана здесь с осознанным выбором. Но название цвета имеет и зафиксированное философское трактование: кувшин — это бездна, тьма, хаос и цвет лишь «заглядывает» в эту бездну, но не погружается в неё. Именно поэтому он стал символом безопасной дистанции между человеком и тем, что в бездне.
Если глубокий синий — это мистика и божество, то kamenozoki — это человеческое отражение этого божества.
В марте это небо, которое еще не «упало» на землю густой синевой, а лишь коснулось её холодом.
Иллюстрация: Александр Шереметев, The V&A is a family of museums dedicated to the power of creativity · V&A
Цвета весны
В японской традиционной культуре сезонность выражается орнаментами, едой, поэзией, чем угодно - но один из основных параметров — это цвета.
Tori no koe (鳥の声) - «голос птиц».
Asagi-iro (浅葱色) - «цвет светлого неба» и usuzumi-iro (薄墨色) – «разбавленная тушь».
Символика: ясность, простота, решимость и дисциплина, доставшиеся от части asagi и принятие неопределенности от usuzumi-iro.
Иллюстрация: Александр Шереметев, The V&A is a family of museums dedicated to the power of creativity · V&A
Wakakusa (若草) - «молодая трава».
Wakakusa-iro (若草色）- «цвет почек» и moegi-iro (萌黄色）- «цвет молодой поросли».
Символика: Рост (физический и метафорический), обновление, энергия начала, потенциала и надежды на будущее. Такие оттенки нередко ассоциируются ещё и с юностью и ранней любовью.
Иллюстрация: Александр Шереметев, The V&A is a family of museums dedicated to the power of creativity · V&A
Ume gasane (梅重) – «слои сливы».
Kobai-iro (紅梅色) – «цвет красной сливы» и hakubai-iro (白梅色) – «цвет белой сливы».
Символика: стойкость перед холодом, начало нового цикла, благородство. В поэзии waka* цветущая слива часто выступает знаком скрытого обновления мира и получения знания.
* Waka (和歌, «японская песнь») — это лирические пятистишия (танка), классический жанр японской поэзии, сформировавшийся в период Хэйан (7 – 12 вв.) как противопоставление китайским стихам.
Иллюстрация: Александр Шереметев, The V&A is a family of museums dedicated to the power of creativity · V&A
Yamabuki (山吹) - японская керрия *.
* Керрия (Kerria) — листопадный восточноазиатский кустарник из семейства розоцветных.
Yamabuki-iro (山吹色）- насыщенный желто-оранжевый (густой золотой) и moegi-iro (萌黄) - «цвет молодого лука», яркий весенний зеленый.
Символика: Энергия и процветание. Это сочетание манифестирует силу солнца. В поэзии waka керрия часто ассоциируется с отражением цветов в чистой воде горных ручьев. Это символ «зрелой» весны, когда жизнь бьет ключом.
Иллюстрация: Александр Шереметев, The V&A is a family of museums dedicated to the power of creativity · V&A
Kakitsubata (杜若) – японский ирис.
Gunjo-iro (群青色) - ультрамарин или глубокий синий и aoni (青丹) - приглушенный серовато-зеленый (цвет старых листьев и мха).
Символика: Благородное одиночество и ясность. Это «холодное» сочетание.
Символизирует прямоту характера, достоинство и предчувствие летней прохлады у воды.
Иллюстрация: Александр Шереметев, The V&A is a family of museums dedicated to the power of creativity · V&A
Yanagi ni mizu (柳に水) - ива у воды.
Yanagi-iro (柳色) - бледный желто-зеленый (цвет молодых побегов ивы) и mizu-iro (水色) - светло-голубой, «цвет воды».
Символика: Гибкость и адаптивность. Ива гнется, но не ломается под весенним ветром. Это сочетание покоя, текучести времени и очищения.
Иллюстрация: Александр Шереметев, The V&A is a family of museums dedicated to the power of creativity · V&A
Все цвета: NIPPON COLORS - 日本の伝統色
Брутальные Будды Сико Мунакаты. Фоторепортаж.
Татьяна Романова
17.04.2026
Токийской несерьезной зимой, которую в наших местах лучше описать, как плавный переход долгой солнечной осени к цветению слив, я слонялась по знаменитому среди книгоманов, району Дзимботё (Jimbocho). Среди развалов букинистки и разного стиля живописи мое внимание привлекла стопка рисунков одинакового и неуловимо знакомого стиля. Но, конечно, это же Сико Мунаката, коллекцию работ которого я рассматривала в начале декабря в Музее современного искусства в Аомори!
В портовом городе Аомори, одноименной самой северной префектуры главного острова, туристам смотреть особо нечего. Однако если приложить усилия, то можно добраться до музеев.
До Музея Нэбута можно добраться пешком от станции Аомори за пару минут. А вот до Aomori Museum of Art придется ехать на рейсовом автобусе через пол города, который архитектурно весьма скучен. Затем еще и пешком больше десяти минут по дороге в пустом парке. Но попав в музей, понимаешь, что путь того стоил. Там и гигантские полотна Марка Шагала (декорации для балета «Алеко») и отдельный зал нашего знаменитого современника - Еситомо Нара, о чем Taiyou Kai писал ранее и напишет еще, и Абэ Госэй - бывший одноклассник писателя Осаму Дадзай, о котором мы тоже писали ранее и много самобытных художников Севера. Среди них и Сико Мунаката (Shiko Munakata, 棟方志功) - последователь философии «народного искусства» мингэй (民芸), с его сериями в технике гравюры по дереву.
Марк Шагал.
Фото: Татьяна Романова.
.jpg)
Еситомо Нара (2022).
Фото: Татьяна Романова.
Сико Мунаката родился в 1903 году в портовом городе Аомори. Его отец был кузнецом, а Сико – его третьим сыном. Рисовал он с детства, и увидев в литературном журнале картину Ван Гога с подсолнухами, он решил посвятить себя живописи.
В 1924 году Сико Мунаката переехал в Токио и начал пытаться представлять свои работы на ежегодных выставках Императорской академии изящных искусств. Но особого успеха это не приносило. И примерно в то же время он увидел на выставке гравюру Каваками Сумио «Ранний летний бриз», которая вдохновила Сико Мунаката начать заниматься гравюрой на дереве. В 1928 году его работы наконец-то были приняты на выставку Японской ассоциации гравюры, что стало первым успехом.
Баклажан. Соко Мунаката (1938).
Фото: Татьяна Романова.
Постепенно Сико Мунаката развил свой собственный уникальный монохромный стиль. Случилось это благодаря знакомству с философом Янагхи Соэцу, основателем движения мингэй (народного искусства) и углублению в буддизм и классическую литературу.
Мингэй (民 芸,) – движение в поддержку народных ремесел, поиск красоты в повседневных предметах быта, изготовленных вручную. Термин придуман в 1926 году Соэцу Янаги – основоположником идеи и центральной фигурой движения поддержки народных ремесел. Он стремился открыть и представить миру красоту народного искусства и ремесел, созданных анонимными мастерами — повседневную утварь различных регионов Японии, такую как керамика, текстиль, лакированные изделия, изделия из дерева и бамбука.
Этот термин образован от слов минсю (民衆, «простые люди») и когэй (工藝, «ремесло»). Соэцу Янаги переводил его на английский язык как «народное ремесло» - «folk craft», а не «народное искусство», чтобы отделить от «высокого» искусства (美術, бидзюцу).
Японский музей народного искусства (Токио).
Фото: Татьяна Романова.
В 1939 году Сико Мунаката опубликовал свой шедевр «Два бодхисаттвы и десять великих учеников Шакьямуни». С 1942 году он начал называть свои гравюры на дереве, используя иероглиф «доска», а не «печать», как в случае других художников движения сосаку-ханга (творческие гравюры). Художник сделал акцент на самом материале для гравюр, а не на процессе.
Сико Мунаката провел в Токио большую часть Второй мировой войны, а в апреле 1945 года эвакуировался в город Фукумицу (ныне город Нанто) в префектуре Тояма. В мае того же года его дом в Токио сгорел во время очередного воздушного налета, и почти все его гравюры на дереве были уничтожены огнем. Художник оставался в Фукумицу до 1951 года и там же создал свою работу, копию которой я чудом откопала на Дзимботё.
Фото: Татьяна Романова.
Nemu no saku (Damashigawa Hangamaki), 花見の柵(谷崎歌々板画柵).
На гравюре в углу изображено место, где медитирует Будда, а справа от него — японское стихотворение (вака), также написанное Сико Мунакатой.
Подзаголовок работы «Дамасигава» отсылает к реке Дамаси (Damashi, Damaji) в городе Нанто, префектура Тояма. Люди верят, что в реке Дамаси обитает водный демон (河童), который обманывает людей; термин «Дамаси» также означает «обманывать».
Дата оригинальной печати: 1948 г.
.jpg)
Фото: Татьяна Романова.
Фотография, изменившая жизнь или
Судьба япониста
Роман Малышев
24.04.2026
Творчество – странная штука. С виду – просто забава. Файлы, папки и бесконечные попытки что-то выразить. Кто-то скажет: “Пора повзрослеть”. И пойдёт на свою «нормальную» работу. Тем временем файлы выходят в реальный мир. И начинают его менять. Со мной это случилось в Токио.
Третий глаз
Творчество моей жизни – фотография. Хотя звучит это, конечно, довольно банально. Первый фотоаппарат появился у меня очень давно – лет в восемь. На день рождения дядя подарил «мыльницу» ЛОМО. Причём её нужно было ещё собрать. Такая постсоветская забава. Как-то собрал. И начал гоняться с новой игрушкой за воронами.
Потом все школьные годы снимал родительским фотоаппаратом. В деле он был нечасто. Отпуск на море – раз в год. За грибами в Карелию – второй. Экскурсия с классом – третий. На этом цикл и заканчивался.
Тогда не было таких технологий, как сегодня. Нужно было купить плёнку, сдать её в проявку, дождаться результата, выбрать удачные кадры и заказать печать. Целое событие.
Немного спустя я уже студент второго курса. На подаренные деньги покупаю первую цифровую «мыльницу» Nikon. Это был 2003 год. С того дня прошло больше двадцати лет – долгий извилистый путь, оставшийся в памяти и на тысячах снимков. Города, пейзажи, друзья (и подруги), незнакомцы (и незнакомки), машины, лайнеры – всё подряд. Красивое и странное, банальное и не очень. Эпизодическая забава стала частью повседневности.
Фото: Роман Малышев
В бурном потоке времени всё выглядело иначе. То ли магия видоискателя, то ли просто любопытство. Я изучал мир и ловил моменты, порой выхватывая что-то такое, что глаз даже не успевал увидеть.
И кажется, что каждый снимок приближает к бессмертию.
Москва → Токио
Время шло. Всё менялось. Менялся и я.
Я уже не клерк из Купчино. Поиск предназначения привёл меня в Москву. Насколько знаю, статус москвича присваивается через три месяца. А я остался на три года. Думал: “Ну, теперь я точно москвич”. Но зов приключений раздался снова. И привёл меня ещё дальше — в Токио.
Фото: Роман Малышев
Странное было время. Я прилетел в последние дни июля 2013 года. На улице жара, а я вдрызг простужен. Поэтому первые дни новой жизни прошли в полубреду: лежал в пустой квартире и смотрел по телевизору «Бандитский Петербург». Другого не нашлось.
С наступлением августа стало ещё жарче. Просто пекло. Я обгорел, просто переходя улицу из тени в тень. Но простуда отступила. Я достал из чемодана костюмы и галстуки. И фотоаппарат.
Смена декораций
Как тогда, так и сейчас убеждён: менять среду обитания жизненно необходимо. Хотя бы иногда. Пусть даже совсем ненадолго и недалеко. Это перемена. Она включает что-то внутри. Просыпаются рецепторы. Появляются новые связи: нейронные и не только. Глаза с новой силой цепляются за всё. Тем более — в таком месте как Токио.
Стрекочут цикады, воспетые в японской поэзии. Эстетика. Хотя похоже на вой циркулярной пилы. Под эти звуки я стал заново открывать город, который когда-то покидал с мыслью «На этом всё».
Фото: Роман Малышев
Снова всё стало интересно, хотелось новых географических открытий. Тем более, лето, надо гулять. По выходным я обязательно выбирался куда-нибудь — хотя бы побродить с фотоаппаратом. Просто так. Люблю гулять без цели. Идёшь себе, разглядываешь дома, автомобили, людей̆. Ассоциации возникают. Тут хоп — интересная сценка. Пытаешься поймать.
Тогда я снимал на зеркалку, и носить её на работу, конечно, был не вариант. Поэтому в будни моим помощником стал смартфон. Каждый выход – новые снимки. Коллекция стала расти как молодой бамбук. День за днем.
Фото: Роман Малышев
Лови момент
Бывает, новые возможности висят прямо у носа. Важно уметь разглядеть и воспользоваться. Так, например, я оказался на фотовыставке. Причем это была не просто выставка. Экспозиция состояла из работ иностранных дипломатов, работавших в то время в Токио и других городах Японии. Выставка, как выяснилось, была ежегодная. И чтобы попасть на неё как автор, нужно было сначала пройти отбор.
«Я должен тут быть!» — сказал я себе, разглядывая работы. Полгода спустя, когда открылся новый набор, я был готов.
Подать заявку — тоже целый проект. Тоже упражнение. Даже если не получить вообще ничего, будет опыт подготовки материала уже по-взрослому.
Во-первых, нужно было выбрать снимки. Максимум десять. С этим проблем не было. Пришлось даже помучиться, отсеивая одни и оставляя другие. Затем — названия и описания, на японском и английском. Это было сложнее. Что на фотографии? Что я хочу сказать об этом? И какими словами? Пришлось подумать. Наконец, упаковка: записать диск, сделать распечатки, всё собрать и отправить почтой. Готово!
Фото: Роман Малышев
До подведения итогов ещё ждать и ждать. Послевкусие маленького подвига быстро растворилось в водовороте событий и дел. Напомнил он о себе месяцы спустя. В совершенно обычный вторник я мимоходом залез в свой почтовый ящик. Как всегда. Мало ли что срочное. Срочного ничего. Летнее затишье. Но ящик оказался не пуст. Открыв его, я увидел красивый конверт. Отправитель — Японская ассоциация фотографов.
Депеша была вполне предсказуема. Всё же в регламенте было написано, что участники получат какой-то ответ. Но для простого ответа конверт был тяжеловат. Почуяв горяченькое, я поднялся в свой кабинет и аккуратно вскрыл посылку.
— Каково же было удивление оперативников…
В голове зазвучал закадровый голос из «Криминальной России». Трудно было поверить глазам. Передо мной лежал плакат, а на нём – мой снимок. Один из той десятки. Это был портрет незнакомца с велосипедом. Казалось бы, обычная сцена из жизни обычного токийца. Только вот одет он был как персонаж комикса. Фотографию я так и назвал: «Обычный человек». Но самое интересное было в подписи: «Prince Takamado Memorial Prize — Roman Malyshev/Russia».
— Ого! Выиграл, получается…
Спортивный принц
Я не сразу понял, что я выиграл. Что за принц? Почему memorial? Сперва показалось, что это что-то типа утешительного приза — «на память». Загуглил. Оказалось, это главный приз конкурса, названный в честь принца Такамадо, одного из представителей Императорской семьи Японии.
Он был известен не столько титулом, сколько делами: активно поддерживал культуру, спорт и международные инициативы. За это его и прозвали «спортивным принцем». В Японии умеют бережно хранить память. Теперь его имя — в названии этого приза.
Главный гость
Первая попытка — и сразу первое место. Со мной такого ещё не было. Но что же дальше? Вместе с пачкой постеров в конверте лежало именное приглашение на церемонию. И снова томительное ожидание. Теперь до осени. На этот раз ждать было интереснее.
Церемония награждения была назначена на будний вечер. С виду — один из тех вечеров, которые часто проносятся совсем незаметно. Но нет. Явившись в Roppongi Hills, где всё должно было случиться, я увидел настоящий светский раут. Пиджаки, вечерние платья, бокалы с пузырьками и вспышки фотоаппаратов. А на стенах висели работы финалистов конкурса. Мой «обычный человек» — на самом видном месте.
— Вот это да….
Собралась интересная компания. Среди гостей были люди из правления Японской ассоциации фотографов, большой менеджер из головного офиса Canon и шеф японского филиала BMW. Высокий холёный немец. Как из рекламы чего-то немецкого. Все нарядные. Сияют. Общаются. И ждут главного гостя — принцессу Такамадо.
Минута славы
Часто ли вы встречаете монарших особ? У меня это было впервые. До этого момента Император и его семья казались мне параллельной реальностью. Мир новостей и учебников. А тут — целая принцесса. Пришла. Зал вдруг затих. Церемония началась.
Как полагается, первыми поочередно высказались все топы. Господа из Canon и BMW благодарили нас, участников, за активность. Представители ассоциации фотографов сетовали, что было сложно выбрать лучших. И все вместе чествовали принцессу Такамадо. Близился момент награждения.
Сначала отметили тех, кто был близок к тройке лидеров. Потом награды получили третье и второе место. И, наконец, очередь дошла до меня. Когда меня пригласили выйти к принцессе, я уже, кажется, тёк. Дальше — как сон. Вот она, говорит, какая классная, мол, фотография. Cool Japan как она есть. Я говорю ей что-то, благодарю за оценку, кланяюсь. Она вручает мне награду. Аплодисменты, снова фотовспышки. Не верю глазам. А завтра у меня день рождения.
Фото: Роман Малышев
Ведущий подходит ко мне и в микрофон говорит. Мол, ну что, Роман-сан, го-кансо о-кикасэ-кудасай.
Тут я пришел в себя. Беру микрофон, отвешиваю классическое приветствие и благодарность. А следом выдаю историю: как снимал всю жизнь, как приехал в Токио, как пошел гулять и встретил этого чувака. Вот и ordinary man. У меня не было заготовки. Просто поток сознания. Но рассказал складно, самому понравилось. Надеюсь, дрожь в голосе никто не заметил. Все хлопают. Ещё немного, и я, наверное, ослеп бы от софитов и вспышек.
Сдвиг
Несколькими днями позже меня вызвал посол. Я напрягся. Думал, что-то случилось. Оказалось, он хотел меня поздравить, потому что о моём выступлении написали в газете. Потом вышла ещё статья. За ней — альбом. Потом мои работы поехали с выставкой по крупнейшим городам Японии. Это чувство ни с чем не сравнить.
Фото: Роман Малышев
Признание Японской ассоциацией фотографов на дороге не валяется. Этот импульс подтолкнул меня снимать дальше, развивать стиль. Взгляд стал ещё острее, ведь впереди были новые конкурсы. Тогда же я получил предложение сделать съёмку для японского бренда фото аксессуаров.
В Японии газеты по-прежнему пользуются большим авторитетом. Поэтому, когда меня просили дать какой-нибудь материал, я подходил к задаче ответственно. Много раз доводилось проводить выходные за написанием историй к фотографиям. На японском и английском. Волнительный̆ процесс. Нужно было словами расшифровать взыскательному японскому читателю, что я хотел сказать. И жизнеутверждающее послание хотелось добавить. Так мне виделось. И получалось интересно.
Мои работы появились в печати. Японские редакторы, конечно, вносили правки, но не трогали суть. Довольно быстро я осознал: это не просто фотографии. 2015 год, вовсю разворачивались санкции против России. Связи, которые создавались годами, дали трещину. На этом фоне публикации стали для меня способом говорить от лица своей страны. Тихо, без лозунгов, чисто по-человечески.
Новое начало
В Японии я снова вернулся к плёнке. Дверь в этот чарующий мир открыл мне друг и коллега, за что я ему бескрайне признателен (Паша, привет!). Под разговоры об актрисах и моделях я купил винтажный̆ Olympus OM-2 и начал экспериментировать.
Фото: Роман Малышев
Сначала было трудно, даже очень. Настолько трудно, что первую плёнку я случайно порвал, пытаясь вынуть её из фотоаппарата. Настройки оказались ещё сложнее. Все годы я снимал в основном в автоматическом режиме. Пленка же разорвала мне мозг. Я и так-то с числами еле справляюсь, а тут они были повсюду: светочувствительность, фокусное расстояние, диафрагма и вся хурма. Сам фотоаппарат тоже был очень непривычен. Маленький̆, железный̆, увесистый̆. Снимаешь — а результат сразу не посмотреть. Для цифровой эпохи это показалось странным. В общем, поначалу мне всё это не то чтобы очень понравилось.
Фото: Роман Малышев
Раз уж куплено, надо пользоваться. Постепенно я втягивался, хотя многое делал наугад. Каждый̆ раз забирая пленку из проявки, не терпелось узнать: что же там? Получилось вообще хоть что-нибудь? Разочарований было предостаточно. Расфокус, пересвет или, наоборот, тьма — это классика. Но радости было гораздо больше. На снимках открывались яркие и динамичные мгновения японской̆ повседневности. Возможно, кроме меня их никто и не видел. А теперь они сохранились навсегда.
Круги на воде
Запечатав по коробкам сокровища — в основном непрочитанные книги и деловые костюмы — я попрощался с Японией и вернулся в Россию. Былые амбиции поутихли. Нужно было решительно менять жизнь и себя, но куда податься? Что делать? Ответов не было. И нашлись они сильно позже.
Со временем пена улеглась, наметились новые векторы движения, начали открываться двери. Причём такие, о которых я раньше и не думал. Точнее, открывались они не сами. Я в них стучал. Тут и пригодились японские трофеи — чтобы стук был звонче.
Например, я открыл онлайн-галерею и продал около пятидесяти работ по всему миру. Теперь они находятся в частных коллекциях в России, Японии, Европе и США.
Фото: Роман Малышев
Часть фотографий легла в основу коллекции одежды, которую я сделал сам и успешно продал. Мой бренд. Моё название. Один худи оставил себе — до сих пор ношу с удовольствием.
Фото: Роман Малышев
Дальше стало ещё интереснее: мне предложили работу фотографом на арктических круизах. И я отказался. Не хотел уезжать из Санкт-Петербурга посреди лета. Да и потом, к тому времени я уже трижды был на Северном полюсе, но в качестве переводчика. Мне хватило.
Далее в моей жизни появился журнал Trinity. Сотрудничество началось с того, что на сайте журнала вышел мой очерк про Японию. Конечно же, с фотографиями. Журнал растёт, я написал ещё пару больших статей, работаем и сейчас.
Фото: Роман Малышев
И, наконец, самое сладкое — мне удалось достучаться до главного редактора Playboy Russia. Но что из этого получилось — совсем другая история.
Оглядываясь назад, я нередко вспоминаю тот самый момент: жаркий токийский вечер, человек с велосипедом, один кадр.
Иногда достаточно просто смотреть.
И не пройти мимо.